Терраса опустела — Артём и Феникс уже растаяли где-то в золотой дали, за новым краем неба. Каменный Страж остался один, но не спал: стоял на солнце, и глаза его светились, будто изнутри. Семь колоколов качались сами по себе, без ветра, без рук, и пели тихую песню — почти как дыхание. Туман совсем ушёл, и на меди, там, где растаял лёд, остался тёплый золотой след.

Свет хлынул в ворота, будто кто-то распахнул сразу все окна мира. Он скатился по облакам вниз, к речному царству, где крыши ещё дремали в сизой дымке. Артём смотрел, как первая крыша вспыхнула золотом — и тонкий колокольчик на ней вдруг откликнулся сам, будто узнал голос сверху. Один за другим просыпались колокольчики по всем крышам, перекликаясь, как будто пересказывали друг другу утро.

Перезвон дошёл до самого камня — будто щекотка изнутри, будто что-то вспомнило, как петь. Каменный Страж дрогнул бровью, и по трещинам его лица побежала улыбка, медленная, как первая капля тающего льда. Глаза открылись — не глаза, а два тёплых огня — и посмотрели прямо на Артёма. Ворота восхода качнулись и разошлись, будто просто ждали, чтобы кто-то попросил правильно.

Крыло скользнуло по первому колоколу, потом по второму — и семь голосов проснулись разом, чистых, будто кто-то провёл пальцем по стеклу. Туман вокруг башни дрогнул и пошёл лентами, тёплыми, почти золотыми. Артём затаил дыхание: звук получился не глухим стуком, а настоящей песней, летящей вниз, за облака. Феникс сложил крыло, и последняя нота повисла в воздухе, будто не хотела заканчиваться.

Молот не нужен, понял вдруг Артём — колокол не бьют, ему шепчут. Он взял Феникса за тёплое крыло, будто за край арфы, и повёл им вдоль меди, от колокола к колоколу. "Не стучать, а петь", — прошептал Артём. Перо скользило по инею, и где оно касалось, лёд отступал золотой каёмкой.

Артём прижался к тёплым перьям Феникса — там, где иней не держался вовсе. Феникс шагнул ближе и тронул колокол крылом, будто невзначай. Лёд стёк вниз золотой каплей, и медь вдруг охнула — нет, запела, низко и тепло, прямо в стылый воздух. Артём замер: неужели вот оно, то самое тепло?

Пар изо рта Артёма долетел до меди — и тут же превратился в белый узор, будто кто-то невидимый нарисовал морозные перья. Колокол стал ещё тише, ещё глуше прежнего. Артём отдёрнул руку, почти виновато, и поглядел на дело своих рук. Что-то в этом холоде смеялось над ним, вроде бы совсем беззлобно.

Плиты под коленями казались холоднее самого неба. Артём прижался губами к обледенелому краю колокола и выдохнул — раз, другой, — будто грел озябшую ладошку. Медь пахла морозом и чем-то древним, почти забытым. «Ну пожалуйста, — прошептал он в трещинку льда, — проснись немножко».

Глухой стук прокатился над башней и утонул где-то в тумане. Каменный Страж дрогнул веком, будто ему помешали видеть сон. — Лёд крепче бронзы, — прогудел он, не открывая глаз. — Рассвет не придёт без песни.

Колокольчик молчал, забитый туманом, и Артём бросил его в карман. Он взбежал по стёртым ступеням на колокольню, где висели медные великаны — каждый выше его самого. Бронзовый молот оказался тяжелей, чем казался, но Артём размахнулся и ударил изо всех сил. Колокол ответил глухим стуком — будто кто-то стукнул кулаком по мокрому дереву, и всё.

Артём вытащил из-за пазухи серебряный колокольчик — совсем маленький, размером с жёлудь. Он тряхнул его раз, другой, но туман вокруг был густым, почти живым, и вползал прямо внутрь, между медных стенок. Звон выходил не звоном, а каким-то мягким, придушенным ничем. Артём тряхнул сильнее — тишина стала только гуще.

Каменный Страж загудел, будто из глубины горы, и по террасе прошла дрожь, похожая на дальний гром. Веки его не дрогнули — камень оставался камнем, сомкнутым и седым от инея. — Мы спим, пока не пропоёт небесный звон, — прогудел Страж и будто снова стал просто скалой. Артём подошёл ближе и упрямо расправил плечи, слушая, как эхо тает где-то в тумане над башнями.

Феникс сложил крылья и опустился на каменную террасу, будто на ладонь великана. Туман здесь пах старым камнем и чем-то похожим на сон. У запертых ворот восхода, свернувшись, дремал Каменный Страж — весь в трещинах, поросших мхом, огромный и почти живой. Артём затаил дыхание: страж казался горой, которая просто забыла проснуться.

Облака внизу расступались, будто кто-то медленно открывал дверь. Артём держался за тёплые перья Феникса и чувствовал, как ветер поёт где-то между ушей. Впереди, почти невидимый в розовом тумане, покачивался храм — весь из камня и утренней позолоты. Феникс наклонил крыло, и они полетели прямо туда, где заканчивалось небо.